Мансур стоял под огромным раскидистым орехом и, глядя куда-то в только ему видимую точку, медленно закатывал рукава рубахи. Расстегнул пуговицу на вороте-стоечке, чтобы не давило горло.

Сдвинул на затылок высокую, серебристую в завитушках папаху из андийского каракуля, протер вспотевший гладкий лоб, и твердым шагом двинулся к широкому стволу, где на сучке висел тесак в кожаных ножнах.

Мансур был высокого роста, великолепно вылепленная голова гордо сидела на широких плечах; коротко стриженная черная борода, ветрами и солнцем обожжённое лицо, длинный с горбинкой и тонкими раздувающимися ноздрями нос, глубоко посаженные черные как угли глаза сверкающие из под густых, мохнатых бровей, твердо очерченный рот. Мансуру было пятьдесят пять, но чувствовал он себя гораздо моложе.


- Принеси точило, - обратился он к супруге и быстрым ловким движением руки вынул тесак. Пока Мансур пробовал на палец остроту, Кесират - так звали его жену - уже принесла точильный камень, по-хозяйски оправленный в футляр из дикой вишни. «Вжик-вжик» - заскрипел нож о камень.

- Ты же его наточил накануне, - робко произнесла Кесират.

- Твое дело подать точильный камень. - Бросил Мансур. «Вжик-вжик» - острое стальное лезвие сверкало в его руках. - У женщин мозги куриные и если руководствоваться их умом, не оберешься позора. Надо выслушать женщину и сделать все по-своему. - Голос был грудной, хорошо поставленный и где бы он ни заговорил, тембр его голоса привлекал к себе внимание.


Кесират молча выполняла поручения, во всем стараясь угодить супругу. И суровость мужа принимала как должное, которое было ей дороже всякой ласки. Такие они, чеченские мужья! Скупые на слова, строгие на вид и привыкшие повелевать! Но также Кесират знала, что за внешней требовательностью мужа скрывается пламенное сердце, и его душевной доброты хватило бы на многих!

Жалобно заблеял барашек и Кесират, отвлекшись от своих мыслей, пожалела его.

- Небось, почувствовал, что из него хотят сделать жижиг-галныш1, - сказал Мансур и раскатисто засмеялся, обнажая ровные, белые зубы. Он с расстояния метким ударом вонзил нож в лежащую тут же чурку и легкой кошачьей походкой двинулся к блеющему барашку. Кесират, козырьком выставив над глазами натруженную руку, смотрела на Мансура. Она в душе восхишалась его хладнокровным мужеством и сердце переполнялось гордостью за мужа!

Барашек был уже освежеван.
- Опалить? - Спросила его Кесират, глядя на голову и четыре ноги барашка в траве.

- Успе-ется, - растягивая слова, произнес Мансур. Спина и шея взмокли, Кесират зашла сбоку и вытерла полотенцем шею и вспотевшую спину мужа, изредка бросая косые взгляды в сторону двора. Не дай Бог, увидит сноха, или сосед зайдет ненароком и опасаясь чужого взгляда, вздрагивала от любого шороха.

Почуяв запах свежатины, прибежал пушистый черный кот и, усевшись на задние лапки, облизываясь, не сводил жёлтых глаз с бараньей туши.

- Сейчас тебе дам, только подожди малость. Ишь как быстро учуял, - обращался хозяин к коту. Тот замурлыкал в ответ и терпеливо ждал, словно понимая, какую важную работу делает этот человек с тесаком в руке. Мансур осмотрел освежёванного барана и, оставшись довольным, ударил по нему широкой пятерней, бока, обложенные белым жиром, затряслись так, что туша чуть не сорвалась наземь. - Хорош барашек, ничего не скажешь! Хорош! - Улыбаясь в смоляную бороду, произнес Мансур.
Мансур, пружиня на сильных ногах, поднялся и вытянул руки ковшиком. Студеная колодезная вода приятно холодила руки. Был июль месяц, жарко палило солнце, и холодная вода была как нельзя кстати. Он кивком головы надвинул тюбетейку на лоб, что для Кесират означало снять ее. Бережно, как драгоценный сосуд, который при неосторожном обращении может разбиться, взяла она тюбетейку и повесила на ветку, густо облепленную терпкой листвой. Головной убор мужчины, что голова хозяина и обращаться с ним следует подобающим образом: об этом Кесират помнила хорошо. Гладко выбритая голова резко контрастировала на фоне загорелого лица. И сейчас, без папахи с черной бородой и трепещущими ноздрями, Мансур походил на красивого абрека из книг с богатыми цветными иллюстрациями.
Он подставил голову, и тугая струйка полилась, стекая по шее, по лицу, по грубым натруженным рукам, которые он снова и снова подставлял под льющийся из черпака струю. Он с наслаждением плескался водой, шумно брызгаясь на прокаленную солнцем почву.
- Да жаль только, что ребята не смогут попробовать его парным, - грустным голосом произнесла Кесират, думающая о своём.

- Попро-о-буют, завтра на рассвете выеду в горы, для них стараюсь, не для нас, - ответил он жене.

Сердце Кесират запрыгало от радости. Четверо сыновей Кесират, плоть и кровь её, были в горах. И с тех пор, как они ушли, сердце Кесират превратилось в сгусток боли от неизвестности за их судьбы. Сколько раз просыпалась она в холодном поту? Затем вставала и, стараясь не разбудить мужа, шла на кухню, успевшую остыть за ночь так, что зуб на зуб не попадал, и долго стояла, вглядываясь в непроглядный мрак за окном. Где они теперь мои мальчики? Сытые ли, голодные? Ранены или их нет в живых?

- Слышишь меня2? Что, оглохла? - Голос у самого уха вернул Кесират на землю. - Подай мне тряпку. - Она протянула сахарно-белый кусочек марли. Мансур вытер руки и, посыпав крупной солью, не успевшую еще остыть баранью шкуру, свернул её в рулон, когда звонко хлопнули ворота, и в них показался мальчишка лет тринадцати. Он поздоровался. Мальчик переждал пару минут, не полагалось спешить даже в таком деле, с каким он пришел. Дядя отказался от предложенной им помощи, тогда мальчик перешел прямо к делу:

- Дядя, я пришел сообщить, что русские на подходе к селу, мне отец поручил предупредить вас об этом.

Мансур на миг застыл с занесенным ножом, но потом одним махом распустил баранью брюшину, откуда, скользя, хлынули дымящиеся паром внутренности. Мальчишка подбежал, подставил таз и, видно, ждал скупой похвалы от дяди. Но Мансуру было не до похвал.

- Воды! - Крикнул он во весь могучий голос и метнул нож обратно в чурку.

- Ох, мне бы так, - восхищенно произнес мальчик. Но Мансур ничего не слышал, он молча вымыл руки, вытерся полотенцем и, надев папаху, поданную Кесират, долго стоял занятый своими мыслями, посматривая в сторону синеющих гор.

С коротким мычанием били по городу установки «Град», их доводящий до исступления гул пока слышался вдалеке, но не было никакой уверенности, что они завтра не ударят по селу. Мансур повернулся и посмотрел на племянника, затем окинул взглядом супругу. Кесират, ловко орудуя ножом, управлялась с внутренностями.

Мансур пару раз кашлянул словно прочищая горло,снова посмотрел в сторону синеющих гор и процедил сквозь зубы:

- Свиньи, грязные свиньи, доползли все же до села. Когда-нибудь это должно было случится, но я не ждал этих свиней так скоро! Чтобы они волочили трупы своих отцов… - сказал он и, кивнув племяннику, что означало доделать его работу, и широким шагом вышел за ворота.


2
Село русские взяли в кольцо, окопались, установили на въезде блокпост. Как говорили сельчане, ни въехать, ни выехать без разрешения этих свиней стало невозможно.
Был сентябрь месяц. Беспрестанно шли дожди. Дороги, разбитые военной техникой и размытые осенними дождями, были в глубоких ямках и колдобинах. По ним, увязая по колено в грязи, уходя, тащились беженцы. За спиной жалкий скарб, руки заняты огромными клетчатыми сумками китайского производства. Люди обнищали за войну и теперь, спасая себя и остатки имущества, убегали подальше от села. За взрослыми молча шли детишки, с ужасом вглядываясь в бесконечную ленту дороги. Завтра будет зачистка! По крайней мере, слух такой уже был, а нынче в Чечне все слухи сбываются. Когда-то старики предсказали, что Чечня по щиколотки зальется кровью людской. Что зарастет город бурьяном и там, где прежде жили люди, будут гулять олени. Оленей нет ещё, но одичавшие собаки, лисы, фазаны и бурьян в центре города - это факт. Люди бегут и из разрушенного городом, и из села. Слово «зачистка» холодит в их жилах кровь.

Двадцать зачисток пережило село. Лишилось почти всех мужчин, имущества, накопленного в течение долгой жизни. Русские жгли дома, забирали у людей даже последние деньги, накопленные на похороны. Теперь в селе только старики, женщины и дети. Мужчины от десяти до пятидесяти сгинули в «фильтрационных» лагерях, прозванных в народе концлагерями. Настало время, предсказанное чеченскими святыми, что в лес на стук топора со всей округи будут сбегатся женщины, что означает, мужчин останется мало. И теперь не в состоянии пережить двадцать первую зачистку, жалкая вереница сельчан тащится под проливным дождем, мечтая когда-нибудь добраться до соседней Ингушетии.


Мансур принадлежал к той части людей, которые остались в селе и ни под каким предлогом не соглашались покинуть свои дома и землю. «Мы умрем тут, но не уйдем», - говорили они, испытав на себе все зачистки.

«С тебя особый спрос, как с хозяина бандитского логова», - говорили ему федералы. И зачищали с особым пристрастием. И к стенке ставили, и все прелести фильтрационных пыток попробовал, спина хранит их следы. «Это тебе за старшего сына, это за второго, это за третьего бандита», - и так сыпали палачи серию ударов арматурами на его могучую спину. Но бежать, испугавшись этих грязных свиней? «Никогда, пусть они бегут, я у себя дома, рано или поздно, им придется это сделать», - говорил Мансур.

Рано на рассвете, в небе закружили вертолеты. Дымящиеся ракеты, с треском разрывая воздух, исчезали в лесополосах. По периметру села залегли солдаты, по разбитой дороге, выбрасывая синие ядовитые выхлопы, громыхая и лязгая, въехали танки. Земля задрожала и люди в домах, поглядывая на окна, в которых звенело стекло, исступленно молились. Пьяные крики, бешеная ругань и автоматные очереди носилось в осеннем утреннем воздухе над селом. Федералы, подражая гестаповцам, с закатанными по локоть рукавами, с оружием наизготовку, врывались в дома, где, дрожа от страха, с ужасом в глазах притаились мирные жители. И начинался кровавый шабаш. Стрельба иногда поверх голов жертвы, иногда прямо в сердце наповал. Ковры, аудио и видеотехнику, ювелирные украшения, деньги и всякую еду, - всё отобранное грузят на бээмпэ, бэтээры, танки и машины «Урал».

Для федералов Чечня - это своего рода Клондайк и мечта каждого попасть поскорее на зачистку да награбить побольше. Живым товаром идет у федералов мужское население. За них, живых или мертвых, все равно заплатят, они это знают. Думая об этом, Мансур стоял под навесом и ждал федералов, когда бэтээр, выбив ворота, пыхтя и разбрасывая комки грязи, въехал на крытый асфальтом двор.

Пьяные федералы, спрыгивая с боевой машины, как тараканы разбегались по двору.

- Идите в сарай… А вы обыщите дом! - слышатся приказы. Один из них, с толстой золотой цепью «кардинал» на шее, одетый в вылинявшую камуфляжную форму, небрежно держа в руках автомат, двинулся в сторону стоявщего под навесом Мансура.

- Ну что, опять свиделись? - Федерал остановился невдалеке и окинув чеченца презрительным взглядом, сквозь зубы процедил: - Что, бандиты твои не вернулись? Где они, говори! - Угрожающе повысил он голос. Мансур посмотрел на ассимметричное, неприятное лицо федерала и устало усмехнулся.

- Не знаю, о каких бандитах ты говоришь, в моем доме я, моя старуха, да сноха с детьми.

Федерал изменился в лице. При виде этого бесстрашного человека, с красивым открытым лицом, который не сломался под пытками и не боялся смерти, его душа наполнялась завистью и ненавистью одновременно. А его безмерное спокойствие повергало его в ярость. Унизить его, чтобы он ползал на коленях, прося пощады себе и всей его семье, вот о чем мечтал федерал, видевший Мансура уже в несколько первый раз.

Но федерал знал, что никогда этому не бывать. Он умрёт, стиснув зубы, если даже пытать его каленым железом. Он это знал… Налитые кровью глаза военного смотрели куда-то вдаль поверх головы стоявшего перед ним немолодого, но стойкого, как кремень, чеченца. Перед пьяным взором федерала проносились картинки тех пыток. Мансур, избитый и окровавленный, лежит на бетонном полу фильтрационного лагеря Чернокозово. Каких только пыток к нему не применяли, но он словно из камня. Только глухо постанывал да крутил головой, на которую нещадно опускались удары тяжелых солдатских ботинок. Из перебитых пальцев стекала кровь. Это было тогда… И вот теперь он стоит как огурчик, свежий и чистый и снова ко всем тем чувствам переполнявшим его душу, примешалось чувство тайной зависти. «Что это за народ?»- думал он про себя, а вслух произнес.

-У нас имеются неопровержимые доказательства, что бандиты систематически бывают в селе, в этом волчьем логове. - Федерал выжидающе замолчал и вновь уставился на Мансура. - Мало того, вы зарезали накануне барана и поволкли его в горы к бандитам.

«Кто мог заложить? Какая сволочь донесла?» - гадал Мансур, внешне ничем не выдавая своей душевной тревоги. Федерал пользуясь своим преимуществом, играя оружием, вальяжно прошёлся перед носом Мансура. Ворот военной формы расстегнут, на шее, переливаясь, поблескивает «приватизированная» при очередной зачистке женская цепочка. Темные волосы, выбившись из-под косынки цвета хаки, спадают на узкий лоб, на тонких губах играет самодовольная ухмылка. Он остановился и налитыми кровью и ненавистью глазами посмотрел на чеченца.

- Где скрываются твои бандиты? Спрашиваю тебя в последний раз.

- Я не знаю никаких бандитов, мои сыновья - сопротивленцы и они воюют против оккупантов. Где именно сейчас, я не знаю.

Федерал усмехнулся.

- Вот как? Не бандиты, а сопротивленцы?
- Так точно!

- И не знаете где они, да? –

- Не знаю!

- Я найду их!

- Ищите ветра в поле.


Федерал остановился, словно раздумывая, как ответить на дерзость это сильного человека. Несколько солдат, стоя невдалеке, с нескрываемым интересом разглядывали своего командира и ждали, чем же закончится этот словесный поединок.

- Щас он его шандарахнет, вот увишь, - произнес длинный, как коломенская верста, солдат с выпирающим острым кадыком.

- Бум посмотреть, - ответил ему напарник, едва достающий ему до плеча.

В это время в женской половине раздались крики и детский плач. Мансур, вздрогнул всем телом и бросился к дому.

- Стоять, сука! - Направив на него автомат, выкрикнул федерал. Он остановился, а взгляд его остался прикованным к дому, откуда доносился этот жуткий крик снохи. В это время, подгоняемые автоматными прикладами, в страхе прижимаясь к друг дружке, из дома вышли женщины, а за ними напуганные до смерти дети.

- А вот и подельница!- произнес, смягчив голос, главный федерал.

- Йист ма хилалахь3, - по-чеченски сказал жене Мансур.

- Заткнись, сука! - снова закричал побелевший как мел федерал. Он настолько приблизился, что Мансур чувствовал смердящую вонь из его рта и, побрезговав, отвернул голову. «Грязные свиньи, изо рта несет, как из туалета. Чтобы ты всю жизнь дышал на своих обожателей, на тех предателей которые ползают перед вами и слизывают пыль с ваших ботинок» - исходился в душе он злобой.

- Мордой воротишь, гад? - И федерал замахнулся, но в последний момент передумал и опустил оружие. Затем снова обратился к стоявшей рядом со снохой и дрожащей как осиновый лист, Кесират. - Ну где твое бандитское отродье? Где твой волчий выводок? Что молчишь? Наклепала четверых, благословила их на грязное дело, а теперь молчишь?

- Валлах1и4, не знаю… - протяжным тихим голосом прошептала Кесират. Федерал оставил Кесирт и с головы до ног окинул взглядом справную крепко сбитую красавицу Аждан. Сноха зябко повела плечами и с обезумевшими от страха глазами посмотрела в сторону свекра. Она знала, что он защитит ее. И все же желание вцепится в горло этого недочеловека и разодрать его на куски, ногтями расцарапать его мокрые слюнявые губы, одолевало её. Похотливая улыбка заиграла на ощерившихся губах военного, он, смачно сплюнув на землю, раскачиваясь по-утиному, пошел в сторону Аждан.
- Не смей подходить к ней! Ты не в России, ты в Чечне! – крикнул Мансур и кинулся за ним, пытаясь преградить ему дорогу. Военный развернулся, и тяжелый приклад опустился на голову Мансура, издавая чавкающий звук. Женщины заорали, испуганные закричали дети. Мансур стоял, покачиваясь, схватившись за голову, сквозь пальцы струйками стекала кровь, застревая в ухоженной бороде, и капала ему на грудь.

- О Боже! - причитали женщины, не смея сдвинутся с места. Следующая серия ударов сразила его как наповал. – Люди, помогите! Что за звери, за что? - Залилась слезами Аждан.

- Спалить это бандитское гнездо! - закричал федерал истеричным визгом.

И по добротному дому из красного кирпича, крытого алюминиевым шифером, «заработал» огнемет. Дом полыхнул факелом, отсвечивая заревом огня далеко вокруг. Потрескивая, падали догорающие стропила, разлетая на мелкие кусочки, со звоном сыпалось оконное стекло. Кесират упала и, корчась по земле, с ужасом в глазах смотрела, как полыхает дом, ставшей частью ее самой. Где прошла ее полная счастья и семейной радости жизнь. Где на свет появились и росли ее сыновья. Она сквозь марево огня видела, как, обуглившись от огня, со стен падают ковры, как подхваченные пламенем кружатся легкие занавески и, превратившись на ее глазах в пепел, пылью оседают на землю. Она сквозь пелену тумана видела так же, как поднимается ее муж с разбитым, окровавленным лицом, как он, до боли ей знакомой кошачьей походкой крадется в сарай, как возвращается с двустволкой и на её глазах разряжает её в обидчика.

3
Мансур лежал весь в крови на холодном бетонном полу, избитое тело исходило невыносимой болью, опухшие ноги сводило в жестокой судороге. Насквозь изодранные колючей проволокой щиколотки, причиняли адскую боль. Пылающую от жара голову хотелось окунуть в холодную воду. За стеной, словно из-под земли, доносились глухие стоны и надрывающий глотку чей-то кашель. Пытали очередную жертву и так все дни и ночи напролет. Пытают такими садистскими методами, с таким пристрастием, что невольно задаешься вопросом, может это звери в человеческом обличии? Люди ведь не могут так, упиваясь кровью, пытать себе подобных. Где же ты, СПРАВЕДЛИВОСТЬ, затерялась? Откликнись, если ты есть на этом белом свете!


Все исчезло! Осталось только жестокость и безнаказанность, которые властвуют безраздельно. Его размышления прервали серия ударов за стеной. Пленный молчал, долго сдерживал стоны, а затем разошелся, диким воплем разрывая стены концлагеря. « О Аллах1, о Аллах1, не пошли мне боль, дай мне выдержку и терпение, убереги меня от позора перед врагом!» -Слышался ему жаркий шепот обреченного. А затем все смолкло. Видно, палачи на время оставили жертву, как обычно они делают, но вернувшись, они с него еще живого снимут шкуру. И чтобы не слышать эту чужую боль, Мансур был готов на все. В это время дверь его камеры загромыхала и вошли трое вооруженных контрактников. Мансур, превозмогая боль, сел, прежде чем садисты начали его бить ногами.

- Встать! На выход! - Скомандовал один из них. Закусив губу, на которой застыли кровавые сгустки, Мансур поднялся и двинулся к двери. Вышли в грязный длинный коридор, где через толстые оконные решетки косыми лучами пробивался свет. Должно быть утро, решил Мансур. Вот уже несколько дней он находился в темной камере и потерял представление о времени. Его вели по грязному, пахнувшему плесенью коридору, подгоняя в спину оружием. Когда дошли до стальных дверей с решетками из толстой арматуры, остановились. Массивная дверь из железа открылась, издавая неприятный лязг.

- Иди! - подтолкнули его в спину холодным дулом оружия. В лицо ударил яркий солнечный свет, и легкие наполнились свежим прохладным воздухом. Мансур еле удержался, чтобы не упасть. Было где-то около десяти утра, и с улицы через высокий бетонный забор, опоясанный колючей проволокой поверх высоковольтных линий, доносился шум машин и блеяние скотины. Наверное, воскресенье и люди спешат на базар, подумал Мансур. Во дворе этой цитадели смерти были раскиданы множество пустых ящиков из под патронов, все усыпано стреляными гильзами и массой всякого мусора. Его вели по внутреннему двору, пока не оказались у высокой бетонной стены, всю залитой кровью. Некогда серые стены, теперь были сплошь в темно-бурых подтеках и в щербинках от пуль. Мансур понял, что это стена казни. Бойня! Самая настоящая бойня, где вурдалаки в военной форме отводили душу.

Мансур невольно поднял глаза, казалось, что стена уходит в самое небо. Заметив его взгляд, брошенный на стену, контрактник произнес:

- Птица не перелетит! - и захохотал, как гиена. Не доходя до стены, приказали остановиться. Подбежали двое федералов и начали заводить руки за спину и связывать их колючей проволокой.

-Уберите руки! - Крикнул Мансур.

-Ух, какие мы гордые, за нее то и расплачиваетесь! Избранная нация! Не только не уберем рук, мы вас затопчем ногами! - зарычал толстый контрактник в конопушках и гривой рыжих волос на голове.

- Свинья ты, свиньей и помрешь! - Ответил ему Мансур. Он уже знал, что его участь решена и после того, что он пережил, бояться ему было нечего. Он за время заточения прошел все круги ада этого концлагеря и смерть его не пугала. За него отомстят! Обязательно отомстят, его сыновья и все те чеченские воины, от одного вида которых русских бросает в смертельную дрожь! Никто не останется не отомщенным, будет на то воля Всевышнего!

- Это еще посмотрим, кто помрет, а кто нет, - растягивая в ухмылке рот, произнес рыжий и надел на голову Мансура черный мешок. Этот же контрактник прикладом прислонил его к холодной покрытой инеем стене. Мансур ничего не видел. Сердце его стучало ровно и пульс бился не чаще, чем обычно. Он крепко сжал набухшие от крови кулаки и всем своим сущестом обратился к Всевышнему!

Впереди затопало множестов ног, но Мансур не отвлекался, единственное, о чем он горько сожалел, что должен предстать пред Творцом Миров без последней молитвы. Он очень сожалел об этом!

Его мысли прервал чей-то громкий голос за стеной концлагеря, он замер, давно не слышавший родную речь.

- Иди быстрее, а то опоздаешь на автобус! - Кричала кому-то женщина по-чеченски. Мансур усмехнулся. Ему казалось странным, что за бетонной стеной все еще кипит жизнь, что люди куда-то спешат, что занимаются рутинными делами, и всеми силами держатся за эту жизнь, когда здесь, в аду, узники мечтают о смерти! В это время впереди выстроилась целая рота вооруженных солдат. Они все прибывали и прибывали, и выстраивались перед ним. Часть из них были зрители, которые не хотели упускать представление под названием «кровавое зрелище».

Позже подошел федерал с дегенеративной челюстью в форме офицера и с деловым видом начал прохаживатся перед шеренгой палачей. Повернувшись к Мансуру, он остановился и неожиданно для всех спросил:

- Имеете последнее желание?

Мансур не поверил, что обращаются к нему и не дрогнувшим, твердым голосом спросил:

- Вы меня спрашиваете?

- Да, - ответил офицер.

- Снимите с моей головы мешок, оставьте руки свободными, я пришёл свободным на эту грешную землю и свободным умру! И еще… разрешите мне помолиться, - сказал Мансур требовательным голосом.

- Тон-то какой, не просит а требует! - произнес кто-то стоявший в толпе.

- И это все? - Спросил его офицер.

- Да. - Ответил Мансур все тем же твердым голосом.

Наступила молчаливая пауза, которую прервал шум чьих то шагов. Шаги были тяжелые, шаркающие, Мансур догадался, что ведут еще кого-то, чтобы поставить к стенке. Шаги затихли.

– Давайте, начинайте представление. Преподнесите старику сюрприз, - язвительным тоном отпускали реплики военные. Зная не понаслышке о коварстве врага, Мансур насторожился, желая понять, что затеяли эти нелюди. В душе он жалел этого несчастного пленника, если он молод, то было жаль вдвойне. «Я пожил достаточно и умру спокойно, вырастил достойных сыновей, и никто не упрекнет нас в предательстве. Честь не замарана – это самое главное». И никто, ни его самого, ни его сыновей, не упрекнет ни в чем.

Мысли его прервал до боли знакомый голос.

- Уберите свои грязные руки! Оставьте мои руки своободными! Или вы боитесь, что убегу? Ха-ха-ха, - раскатистым басом засмеялся кто-то совсем рядом, и этот смех…этот смех напомнил ему… нет… тысячу раз нет… Мансур вздрогнул всем своим израненным телом. Кровь тугой волной прилила к его сердцу, и толчками отдавало в ушах. Он с трудом удержался, чтобы не вскрикнуть. Черный мешок от его горячего дыхания запузырился как маленький парус на игрушечном кораблике. И, когда казалось, что не осталось сил для душевных пыток, ему развязали руки и сняли с головы мешок. Он весь дрожа, сам не зная отчего, повернул голову направо. Рядом с ним стоял полуживой его младший сын! Самый любимый, самый дорогой! Потому-то он всегда для него был и останется младшим, маленьким Байсангуром, которого он ласково называл Барсом. Мансура словно полоснули ножом по сердцу! Сын безотрывно смотрел на отца, отец смотрел на сына! На молодом красивом лице сына не было живого места! Глаза заплыли, остались только узкие щелки, через которые он старался рассмотреть отца, зная что видит его в последний раз. Сердце отца колотилось об грудную клетку. Больно было отцу видеть родное дитя! Отец молчал, молчал и сын. Глаза говорили за них. Мансур догадался, что услышав о зачистке, старшие братья разрешили младшему наведать дом, где его и подстерегли русские. Но он не знал, что его сын, зарывшись в опаленных огнем развалинах, оставшихся от родного дома, вел черыхчасовой бой, уложил целую штурмовую бригаду и только потом сдался, сдался на условиях, что не будут бомбить село.

Мансур посмотрел на роту солдат, выставленных перед ними. Он улыбнулся краешком губ:

- Вы бы всю армию выставили против двух пленников…

Как ни странно, военные убийцы промолчали, не стали грубить и даже пошли навстречу, разрешили им помолиться. Суровое мужество отца и сына, ввергло в шок не только солдат, собравшихся поглазеть на очередную казнь, но и порядком смутила закоренелых убийц, командовавших расстрелом! А тем временем отец и сын приступили к приготовлению к своей последней молитве. Перебитыми, посиневшими пальцами снимали они с луж прозрачные корочки хрупкого льда и на глазах изумленных федералов делали омовение. Отец встал первым, сын подошел и стал рядом, справа. Мансур поднял руки и вполголоса произнес: «Аллах1 акбар, Аллах1 акбар5!» Ветер дул сбоку и сын ощущал на себе теплое дыхание отца. Он иногда отрывал свой взор, устремленный на носки своих босых ног без единого ногтя, вырванных палачами и тогда видел могучие плечи отца. Острое желание припасть к нему и заключить его в объятия одолевало им, сбивая с толку…

С каждой сурой6, сердца обоих наполнялись блаженным покоем и умиротворенностью, что падая на колени перед Всевышним, по их исстерзанным щекам стекали слезы. Слезы радости, слезы любви к Аллах1у, которые, как прорвавшаяся плотина, хлынули из их сердец и в этот миг оба они почувствовали, что так сильно приблизились к Господу, Творцу Миров, что кожу пробирали мурашки. «Аллах1 акбар!» - Произносит отец. «Аллах1 акбар!» - вторит ему сын. Со словами «аминь» закончили молиться и провели руками по лицу, и вновь встали рядом плечом к плечу. Мансур посмотрел на сына и горячая волна, словно маленькое торнадо, подминая все под себя, захлестнула его. Если бы я мог перед смертью обнять любимого сына! Но Мансур не мог себе этого позволить, даже если палачи дадут на это добро! Даже перед смертью не стоит забывать о том, что он чеченец. Байсангура одолевало то же самое желание. И он с благодарностью вспоминал скупую ласку отца в том далеком его детстве. Он помнит это, как сейчас, как рука отца, словно нечаянно, касается его стриженой макушки и дольше обычного задерживается на ней. Какое счастье он испытывал в те редкие минуты, что сердце маленького Барса, как шальное, прыгало в груди.


Первым расстреляли сына.

- Аллах1у Акбар! - вскрикнул Мансур, наводя ужас на палачей. На глазах отца сын медленно сполз по стене, опускаясь все ниже на землю. Кровь текла из простреленной многими пулями груди и, словно дымясь, растекалась лужей вокруг тела мальчишки- воина. Каждый мускул его тела дрожал в отчаянной схватке с болью, прежде чем душа покинула его. Вдруг он замер, черты разгладились и лик его озарился улыбкой. Воздух наполнился сладким запахом мускуса, который, благоухая, разливался в воздухе. Палачи, как шакалы, поднимали кверху носы, принюхивались, не понимая, кто источает этот дивный запах,который им был неводомо знать. Это был райский запах миска! Мансур слышал об этом. Аллах1 награждает этим дивным запахом счастливых обитателей Рая. Отец улыбнулся, а затем грудь его затряслась в рыданиях. «Мой сын в Раю, даст Бог!» -Шептал Мансур сквозь слёзы, не стесняясь врага.

Чуть позже, успокоившись, смахнул слезу, застрявшую на длинных черных ресницах, протер руками свою все еще не потерявшую форму бороду и молча ждал смерти. Враги не спешили, удивленно раглядывая то Мансура, то лежащего с улыбкой на устах Байсангура.

- У нас не плачут, но я не стесняюсь своих слез! Мой сын в Раю, Иншааллах17,что может быть лучшей наградой для отца муджахеда? Это слезы радости! - смеясь в лицо врагу, заговорил Мансур. Федералов взбесила это покорность перед смертью, взбесило ликование отца за погибшего праведной смертью сына.

- Огонь! - Дал команду обуянный бешенством офицер.

И Мансур, согнувшись пополам, с трудом закрывая рукой рану, из которой хлестала кровь, упал на землю, устремил в последний раз свой взор на серое осеннее небо и замер неподвижно.

(В основу сюжета легли реальные события.)