Для нас, описываемые в книге события, часть истории нашего народа - продолжающаяся война и ссылка в Казахстан - это одно целое. Долгая дорога через кровь и страдания, боль и лишения. Таисия в своих рассказах сумела не просто показать связь нынешней не прекращающейся трагедии - геноцида чеченского народа и высылки вайнахов в Сибирь и Казахстан, - она показывает духовную силу народа, красоту и культуру, оптимизм и стойкость людей, которые даже в самые трудные дни, выше и дороже жизни ставили честь и достоинство, не потеряли, несмотря на все ухищрения  карателей и убийц, человечности.

Из поколения в поколение... из поколения в поколение - сеяли на нашей земле незванные "гости" с севера смерть и опустошение... Когда нибудь это должно прекратиться и мы, волею Всевышнего, сможем стать полноценными хозяевами на Своей Земле.

Мне же, после прочтения главы, очень захотелось отведать кизилового варенья....

Муса Таипов
ИА"Ичкерия-инфо".

ГЛАВА 3 
ВОСПОМИНАНИЯ МАРИАМ.
 
 Июль был в самом разгаре. Обычный жаркий, летний день. Духота плотной пеленой придавила крыши домов. Солнечные зайчики бегали по белым гладким стенам комнат, по  вазе с цветами, перескакивали стеклянную горку с посудой, на хрустальную люстру, на  брошенную впопыхах детскую пижаму. От их света и тепла зацвела  розовыми  цветами олеандра, распустилась махровая ярко-красная роза.

  Олеандры были  слабостью Мариам,  она могла подолгу любоваться их сероватыми листьями и бледными цветами.  Она  разговаривала с ними, купала, брызгая водой из специального пульверизатора и протирала  влажной тряпкой горшки. «Терпеть не могу неухоженные,  покрывшиеся пылью с пожелтевшими листьями цветы», - говорила она. Вот и сейчас она только что полила их и села, призадумавшись, в кресле. Адама не было дома, сейчас самый сезон. Он все время проводит на работе  и приезжает, вконец измотавшись, чтобы выспаться, а с утра мчится  опять  на работу. Дети  резвились во дворе - брызгались  друг в дружку  из пластиковых бутылок, пускали  мыльные пузыри, улетавшие в небо цветным легким облачком. Мариам  налила в стакан "Боржоми",  бросила туда веточку мяты c колотым льдом и выпила маленькими глотками.  Дотянувшись до вазы на журнальном столике, она взяла кисть  винограда, набухшие янтарные ягоды сладким медом разливались во рту.  Взгляд её остановился на раскрывшемся бутоне чайной розы за окном, в нем сидела мохнатая пчела и, судорожно сжимая крылья, пила нектар. Она то с шумом взлетала, словно недовольная тем, что на нее смотрят, то плавно опускалась назад. «Неугомонная  труженица», - подумала Мариам и перевела взгляд на деревья. К небу взлетали огромные тополя.  Густая листва их кружевной тенью ложилась на окна, и солнце тонкими лучами проникало в комнату, тёплый ветер надувал лёгким парусом занавески.

Мариам вспомнила свое родное село, отчий дом, где прошло ее  детство и юность, как ей сейчас казалось, самая счастливая пора  в ее жизни. Утром просыпалась она от жаркого солнца, бившего в глаза. Зажмурившись, она видела плывущие цветные круги, как в калейдоскопе.  Вспомнилось ей,  как  любила бегать летом с подружками на речку,  чтобы окунуться в прозрачную водицу с головой, открыть глаза и увидеть маленьких рыбок-мальков, отсвечивающих на дне всеми цветами радуги, поплавать, разбрызгивая фонтаны брызг, как любила шагать по густой, мокрой от утренней росы траве. Подол платья тяжелел  и прилипал к ногам. А кругом  все было усыпано полевыми цветами:  одуванчиками, васильками,.. казалось, им нет конца и края. Она рвала их  целыми охапками и тащила домой, а мать все время ругалась и кормила ими телят. «Разве это цветы? Обыкновенная трава, где ты там углядела красоту?» - смеялась она,  бросая  сплетенные  венки в стойло для коровы.

  Вспомнилось ей, как любила сидеть у говорливой реки, над волнами которой свисали ветки ивы, где тишину нарушало только кваканье лягушек, как  любила весной пропадать в кизиловой роще,  где в буйной зелени листвы распускались  необыкновенно красивые, бело-розовые цветы с  пьянящим ароматом, а осенью они превращались в огненно-красные  ягоды и издалека  манили к себе путников.

 Кизил чеченцы считают священным, а его плоды лечебными. Мариам помнит легенду, рассказанную бабушкой о том, как три кизиловые ягоды спасли от смерти дочь восточного шаха.

«Однажды, - так всегда начинала бабушка, - заболела неизлечимой болезнью дочь восточного шаха. Шахиня была сказочной красоты, с большими черными, как у дикой серны, глазами, с алым румянцем, заливающим щеки, с изогнутой в дугу тонкой бровью. Но от болезни шахиня начала чахнуть не  по дням а по часам. Румянец сменился бледностью, взор потух, и с каждым часом  она угасала на глазах многочисленной родни. Чего только не перепробовал шах, каких только лекарей не зазывал, - все тщетно, никто не мог помочь ей. И вот однажды  в ворота, покрытые чистым золотом, постучался бедный юноша и, преклонив колено перед шахом, обещал вылечить его дочь. В оборванной одежде, он  не внушал доверия всемогущему вельможе, и все же, как утопающий хватается за соломинку, шах ухватился за юношу.

  - Если ты вылечишь мою Шахнезе (так звали шахиню), подарю тебе полцарства; но если она не поправится, не сносить тебе головы! - вынес он свой приговор.

–  Дайте мне три дня, оставьте меня наедине с шахиней, и все это время не беспокойте меня, - поставил юноша свои условия.
 И вот юноша в покоях шахини, она спит на огромной  кровати, накрытой парчовым балдахином. Когда он приблизился к ней, у нее не было сил приоткрыть веки в тяжелых густых ресницах; но юноша  достал из кармана оборванного халата красную, как кровь, ягоду, прошептал над ней заклинание и положил девушке в рот.

Шахнезе пленила его своей неземной красотой.  Её веки слегка дрогнули.

Юноша глубоко вздохнул, отошел в угол и лег спать». И тут бабушка тоже начинала зевать, и глаза её  заволакивала дрёма.

–  Бабушка, ну бабушка! Расскажите до конца, -  просила Мариам, и старушка вновь оживала  и продолжала прерванный рассказ:

« И вот наступило утро! Юноша встал, подошел к шахине, которая все еще была безжизненна и, приоткрыв ей рот, положил еще одну сочно-красную  волшебную  ягоду. И тут свершилось чудо – Шахнезе,  вздрогнув веками, приоткрыла глаза  и, внимательно посмотрев на юношу, спросила:

 – Кто ты?  

– Я – твой лекарь. Я обещал твоему отцу вылечить тебя, - ответил юноша, который успел полюбить шахиню и от этого молча страдал.

Прошла ночь, наступил третий день, утром, когда лекарь подошел к кровати, он застал больную,  сидящей среди множества подушек, и ее лицо озарила улыбка. Он поздоровался и попросил, чтобы она закрыла глаза и открыла рот. И вот уже третья ягода из дырявого кармана перекочевала в заалевший уже  рот шахини. Только она проглотила ягоду, ее щеки заиграли прежним румянцем, глаза засверкали живым блеском, голос зазвучал, как у райской птички, и комната наполнилась ее хрустальным смехом.

 За дверью томилась вся  челядь, и сам шах изнемогал от  нетерпения, слыша прежний, здоровый смех дочери; но не входил, боясь нарушить уговор.

Наконец двери открылись, и на пороге появилась пышущая здоровьем Шахнезе, отец от радости был на седьмом небе и решил выполнить свое обещание и отдать юноше полцарства; но юноша отказался.

–  Не из-за богатства я вылечил Шахнезе,  а потому что влюблен в нее без ума, - сказал он.  Шахнезе и сама была по уши влюблена в своего исцелителя, и шах, охваченный радостью, дал свое благословение на их брак. И зажили они счастливо и радостно.

С тех пор шах дал указание сажать в его царстве одни только кизиловые деревья.

Вот такая легенда о  волшебном кизиле», - заканчивала бабушка свой рассказ.

Мариам никогда не могла забыть тот вяжущий  вкус кизила из детства, ту приятную оскомину, которую она набивала, поглощая ягоды в невероятном количестве. А какой кисло-сладкий кизиловый морс делал ее бабушка!  Стоило его выпить, и тут же появлялась отрыжка, и из носа выбивало пар как у Змея-Горыныча. А какое варенье, сладкое,  как мед,  и красное, как сок переспевшего граната! Да, были времена, были будни,  наполненные приятными хлопотами, жаркие дни с теплыми косыми дождями и теплыми лужами,  по которым она любила ходить босиком.   А какие рассветы бывали в ее юности! Тихие, волнующие.  Как завораживала неповторимая прелесть  раннего утра! Она могла подолгу смотреть, как восходит утреннее солнце, как  под лучами золотятся пики далеких гор.  

Первой вставала  мать и  шла в загон к скоту подоить корову, накормить тёлку, выпустить ягнят и  коз. Она возвращалась и  гремела  посудой, по дому распространялся ароматный запах утреннего завтрака: кукурузного чурека, терпкого калмыцкого чая и свежего творога, залитого сливками. Сколько себя помнит Мариам, как бы она не старалась,  такого вкусного чурека и такого,  как у матери, вкусного чая у нее не получалось. Но одно неизменно  - всегда,  когда  она  пекла этот душистый чурек, его запах  напоминал ей детство. Этот тягучий запах, смешанный с дымом от горячих углей, на которых пеклись выставленные в ряд овальные  вкусные, как молоко матери, чуреки. Мариам любила сидеть у открытой печи на маленькой табуретке и смотреть, как мать проворно лепит их, смачивая руку в воде, и на них остаются отпечатки ее пальцев. А Мариам тем временем отрывала от веника тоненькую хворостинку, зажигала ее об головешку и крутила  в руке, и выделывала такие огненные круги, что еле глаз успевал.  Мать разгребала железными щипцами желтый огонь, пока не показывались мерцающие угли, ставила  чурек, присыпанный крупинками соли и рядом горшок, наполненный маслом. И вот кукурузный хлеб готов, и горшок с маслом пузырится, сообщая о своей готовности. Мать доставала румяный с поджаренной корочкой  чурек,  хлопала им по своей коленке, и он разламывался  пополам.  Она протягивала Мариам  половинку, а потом доставала горшок, выкладывала деревянной ложкой желтое  янтарное масло и клала в него солёный творог. Ох, до чего же вкусно было! А больше всего Мариам любила йёкаш – то, что оставались от масла на шероховатом дне чугунного горшка. Когда мать уходила, она принималась скрести эти вкусные остатки и, закатывая глаза от удовольствия,  обсасывала кончики пальцев.

– Ты как с голодного края, ей Богу! – вернувшись, ворчала мать, - я хотела картошку в нём потомить.

Она наполняла  чугунный казанок вымытой неочищенной картошкой, заливала её водой с топлёным маслом и ставила  на угли.
В памяти  Мариам навсегда остались эти щемящие душу запахи детства, и ей казалось, все, что  делала мать, было так необыкновенно, неповторимо вкусно.

 Воспоминания ее прервала бабочка, вся из разноцветных красок с мохнатым туловищем, большими черными, как две бусины, глазками и  длинными усиками. Она залетела в окно и неистово билась о стекло,  стараясь вырваться  на свободу. Шорох её крыльев  спугнул  пчелу. Мариам, подошла к окну и выпустила бабочку за окно.

  Мысли её вернулись к матери. Она прожила очень тяжелую и трудную жизнь. Когда она была четырнадцатилетней девочкой, в 1944 году её семью вместе со всем чеченским народом выслали в холодные казахстанские степи. Зимой  там мороз  доходил до пятидесяти градусов, и снегу было по колено взрослым. Палачи не давали время на сборы и  холодным февралём отправились люди, кто пешком, подгоняемые в спину дулом ружья, кто на грузовиках, на станцию в город Грозный. Людская толпа  текла, как лавина с гор.  Всех с плачущими от холода и голода детьми грузили в вагоны для скота без тепла и еды. На коротких стоянках родственники старались поглубже воткнуть в снег тело умершего по дороге одного из них,  и опять продолжалась это бесконечная дорога в никуда. 

 От жуткого холода, люди умирали в дороге. В переполненных вагонах и нужду приходилось справлять там же, где  спишь. Чеченцы, чей обычай не позволяет женщине даже сидеть с мужчиной за одним столом,  умирали от разрыва мочевых пузырей, но не могли себе позволить, сходить  даже по малой нужде на глазах толпы. Плакать не было ни сил, ни слез, лишь молча шептали молитву посиневшими   губами. На  стоянках не разрешалось отходить от поезда. Шаг влево, шаг вправо считался попыткой побега – за что расстреливали на месте.

Мариам вспомнила, как мать рассказывала, что когда в их вагоне  умерло  три человека: двое взрослых и один ребенок, люди хотели их похоронить, стучали закоченевшими руками в стены, стараясь привлечь внимание конвоиров. Поезд заскрежетал по рельсам и остановился. Стоявшие друг на дружке  люди попадали от резкого толчка. Обессилевшие мужчины потащили тела к выходу; но их вагон  не открыли, а открыли соседний. О происходящем люди только догадывались, ни  окон, ни  щелей, из которых можно было что-то увидеть, не было. Дату, так звали мать Мариам, была легкая как пушинка,  и отец приподнял ее, чтобы на некоторое время оторвать ее ноги от холодного пола, и она за  долгое время  пути в первый раз увидела  в узкую щель на уровне глаз  краюшек  февральского  свинцового неба и людей со страшными лицами и винтовками за плечами. И все же она была так рада, что просто застыла не в состоянии даже вздохнуть. И тут она заметила,  что открылись двери в  вагоне поезда, стоящего напротив. Да, именно двери, а не задвижки, как в их страшном, продуваемом насквозь эшелоне, и Дату, как зачарованная,  уставилась в этот открывшийся вагон. Словно во сне увидела она горящие лампы, о существовании которых все давно успели забыть,  и постели с подушками и матрацами, и еще что-то, что от волнения не могла разглядеть. Там стояла печь, которая искрилась и пылала жаром, на ней пыхтел чайник… Если бы  один стакан чая  вчера достался  умершей  девочке! Ведь она все время шептала : «Мама, мне так холодно…».  Дату  смотрела в волшебный вагон, который ехал совсем рядом,  и  не могла понять, почему там так тепло и сытно? почему здесь так холодно и голодно? Что же они такое сделали, что их так  жестоко наказали?  За что...?» Она всё всматривалась и всматривалась в соседний вагон. Ей показалось, что на столике лежат несколько буханок хлеба и вареное сушеное мясо,  от которого поднимается пар, и Дату стало плохо. Она сползла по  плечам отца и успела только заметить ужас в глазах матери. Женщины запричитали, думая, что Дату умирает, а она всё  смотрела  в сторону щели  и шептала: «Там, та-а-ам, та-а-м…». Первым чудо увидел отец Дату, а затем и многие другие. Не там ли с комфортом  ездили предатели народа? Люди стояли с прилипшими к спине от голода животами и смотрели на вагон, полный еды и тепла, где пили горячий чай, за который некоторые бы решились отдать  часть своего тела.

Дату не умерла в дороге,  ей посчастливилось выжить, но вагон, врезавшийся тогда в память, до сих пор стоит перед ее глазами. Она выросла, вышла замуж, у нее родились семеро мальчиков и одна девочка, которую и назвали Мариам.

Мариам   помнит все, что было в ссылке: тяжелую жизнь в нищете, полный дом  гостей - таких же высланных чеченцев, помнит праздник с зажигательными танцами,  устроенный, когда умер палач народа Сталин, помнит дорогу домой, на Кавказ. Помнит слезы радости на глазах возвращенцев. Ее память  хранит страшные события пережитого в детстве:  голод и нужду, вечно пропадающего на тяжелых работах отца. Помнит она, как однажды посадили его за зерно в карманах его брюк, которое он взял, чтобы семья не умерла с голоду, помнит, как провожали они с матерью взглядом его, сидящего на открытом грузовике при жутком студеном морозе. Столб снежной пыли заволок дорогу, слезная пелена затянула глаза, и  грузовик исчез. А через три года отец вернулся, вернее, вернулась его слабая тень – то, что осталась от этого могучего человека. Казахстанские урановые рудники забрали все его здоровье и вернули слабую оболочку  тела, где билось ещё горячее сердце, согревающее надеждой веру, что, когда-нибудь  он сможет вернуться в Чечню, на родину предков.   С этой надеждой засыпали, с этой верой жили и трудились, отдавая долг "горячо любимой партии" во главе со Сталиным. И дождались. После смерти вождя всех народов было разрешено вернуться.

Теперь все это позади, и никогда подобное не произойдет, заверили новые глашатаи власти.

– Мама, мама! – Кричал, вбежавший с пыльными ногами  маленький Усманчик, - Седа капризничает, забери ее, а мы еще поиграем немного.

Мариам оторвалась от своих мыслей, вышла во двор, взяла пухленькую улыбающуюся Седу на руки, крепко прижала ее к груди и начала  целовать, а потом спрятала в ее кудрявых, пахнувших солнцем и ветром волосах свои глаза  со слезами от  нахлынувших  воспоминаний. «Никогда мои дети не узнают, что такое голод и нужда пока мы с Адамом живы, и их никогда не коснется такая трагедия», - сказала она мысленно и пошла в дом, покачивая располневшими после родов бедрами.